Яндекс.Маркет AliExpress WW

ИСТОРИЯ ПОЯВЛЕНИЯ ЛОШАДИ

 

Первая лошадь и последний тарпан

 

Судьба, происхождение, путь к людям собак и кошек, о которых мы уже говорили, хоть и имеет еще немало «белых пятен», все-таки достаточно ясны. Мы знаем предков собак и кошек, то есть знаем, от каких животных они произошли, более или менее (для кошек — более, для собак — менее) знаем, где появились первые домашние кошки и собаки, можем с той или иной долей достоверности предполагать, как это произошло. А вот с лошадью все сложнее. Тут до сих пор ведутся споры, и «все наши современные представления о месте и времени одомашнивания лошадей не выходят, по существу, за пределы догадок, пока еще довольно слабо подтвержденных конкретными данными остеологических исследований»[2] — писал известный советский ученый, крупный знаток истории домашних животных В. И. Цалкин.

Неизвестно точно, где это произошло. Есть мнение большинства ученых на этот счет, но меньшинство с ним не согласно, и с этим меньшинством тоже надо считаться.

 

 

Неизвестно точно, как это произошло. Тут тоже имеются разные точки зрения.

Неизвестно и кто были предки нашей домашней лошади. Наконец, ведутся еще споры, кто приручил лошадь и когда. Собака пришла к первобытным охотникам — это сейчас признается почти всеми, кошка появилась уже в высокоцивилизованном земледельческом обществе. Лошадь же, по мнению одних ученых, появилась у кочевников, по мнению других — у скотоводов, живших оседло.

Но задолго до того, как лошадь стала домашней, то есть стала служить человеку, она его кормила: первобытный человек не делал различия между парнокопытными и непарнокопытными — мясо диких быков, оленей и лошадей одинаково годилось для еды. Причем в некоторых местах, похоже, лошадям даже отдавалось предпочтение. Например, племена, жившие на территории теперешней Франции, явно больше другого мяса любили конину: при раскопках «кухонных куч» в области Солютрэ было найдено более 10 тысяч лошадиных скелетов.

Возможно, наши далекие предки заметили, что конина хорошо усваивается организмом, так как конский жир плавится при более низкой температуре, чем жир других животных (конский — при температуре 30–35 градусов, в то время как бараний или говяжий — при 44–51 градусе). Конечно, этого не могли не знать и люди позднейших эпох, любимым блюдом которых была конина.

Впрочем, во многих странах, особенно в странах Азии и Африки, до сих пор употребляют в пищу конское мясо. В нашей стране примерно 30 миллионов человек — представителей разных национальностей — и сейчас предпочитают это мясо говядине.

Христианская церковь в Европе запрещала употребление конины. Любопытно, что причины этого запрещения были те же, что и причины гонения на кошек: конина была очень популярна на Востоке, а раз так — христианская церковь должна с этим бороться. Еще в 732 году папа Григорий III писал настоятелю одного из монастырей: «Ты дозволил некоторым есть мясо диких лошадей, а большинству и мясо от домашних. Отныне же, святейший брат, отнюдь не дозволяй этого».

Неизвестно, внял ли приказу папы Бонифаций — настоятель монастыря, которому было адресовано это послание, но известно, что и много позже монахи продолжали употреблять в пищу мясо лошадей. Во всяком случае, как писал крупный знаток истории домашних животных Ф. Кепен, еще в 1000 году настоятель Сен-Галленского монастыря в Швейцарии Эккегард выпустил книгу застольных молитв, среди которых была и такая: «Да будет вкусно вам мясо дикого коня под знаменем креста». Неизвестно, когда монахи прекратили употреблять в пищу конину (и прекратили ли?), среди же цивильного населения она пользовалась популярностью вплоть до XVII века. В эти времена здесь еще бродили табуны диких лошадей, повреждая посевы, причем лошадей было так много, что в некоторых местах существовали специальные отряды охотников, содержащиеся на общественный счет, в обязанность которых входило уничтожение диких лошадей.

Трудно, конечно, отказаться от традиционного представления о том, как и зачем человек покорил лошадь. Немало книг написано об этом, немало снято фильмов, где имеются захватывающие кадры: в степи или прерии пасутся дикие лошади, к ним неслышно подкрадываются люди, накидывают на шею лассо или веревку, затем самый ловкий вскакивает на спину пойманной лошади. Она отчаянно сопротивляется: встает на задние ноги, мчится во весь опор, делает все, чтоб сбросить седока.

Иногда это ей удается, иногда — нет, но в любом случае через некоторое время она покоряется человеку и спокойно дает себя взнуздать или оседлать.

Красиво, конечно. Но истина — дороже, хотя она совсем не такая красивая, даже наоборот — очень прозаичная. Дело в том, что человек приручил лошадь не для того, чтоб скакать на ней или перевозить груз. «Вряд ли будет правильным предположить, что кони стали одомашниваться как транспортные животные в связи с потребностью кочевок. Вернее представить себе, что они, как и другие промысловые животные, постепенно одомашнивались для питания», — писал профессор С. Н. Боголюбский. А уж потом… Но об этом — чуть ниже. Сейчас мы постараемся представить себе, где же это произошло.

Из II и даже III тысячелетия до нашей эры до нас доходят сведения о лошадях, использовавшихся в Месопотамии и Малой Азии. Причем сведения — и письменные источники, и изображения лошадей на печатях, памятниках — вполне достоверные и дающие понять, что уже тогда в этих странах имелись прирученные и широко используемые лошади. Так как других столь же убедительных доказательств существования домашней лошади и ее широкого использования где-либо еще не было, то это дало основания многим ученым считать центром одомашнивания лошадей именно эти места — у хеттов и вавилонян. Однако советский ученый В. О. Витт очень убедительно доказал, что лошадь по своим биологическим особенностям может существовать только в умеренном климате и в степном географическом ландшафте. Предположение Витта нашло свое подтверждение в работах других биологов, показавших, что и по способу добывания пищи, и по типу самой пищи, и по срокам размножения, и по целому ряду специфических особенностей поведения, и по целому ряду физиологических особенностей лошади — жители степей умеренного климата.

А вскоре это убедительно доказали и археологические находки: при раскопках на территории теперешней Украины было подтверждено, что уже в середине IV тысячелетия до нашей эры там существовали не только одомашненные кони — были уже коневоды, всерьез занимавшиеся разведением (а может быть, и селекцией) этих животных. Во всяком случае, найдены останки коня, высота которого в холке имела 144 сантиметра, в то время как, судя по другим костным остаткам, лошади тогда обычно не превышали 130 сантиметров.

Итак, степные и лесостепные районы теперешней Украины. География одомашнивания лошадей может быть расширена — южная Сибирь, Монголия, Казахстан. Но основное место все-таки так называемая южная Русь.

Теперь уже относительно ясно место приручения и одомашнивания лошади. Неясно только, как это произошло.

Если в отношении собаки имеется много версий, исходя из некоторых предпосылок и подключив фантазию, мы можем даже довольно подробно представить, как происходило сближение человека и собаки; если в отношении кошки мы не имеем определенных данных, но можем предполагать и даже задавать вопрос: уж не кошка ли приручила к себе человека? — то в отношении лошади у нас нет никаких сведений на этот счет. Правда, некоторые ученые считают, что все могло начаться с приручения жеребят, пойманных охотниками и отданных ребятишкам для игр и забав, — может быть, и так. Есть предположение, что молодых лошадей приводили плененными и оставляли «про запас», как «живые консервы», а лошади тем временем привыкали к человеку. Человек же по каким-то причинам не убивал их. И так постепенно… Сомнительно, но поскольку у нас нет никаких фактов ни «за», ни «против», отрицать это мы не имеем права. Безусловно, тут сыграло роль то, что лошади — животные стадные. Но вот каким образом это помогло их приручению — пока не ясно.

Дикая лошадь, изображенная первобытным художником на стене пещеры Нис во Франции.

Есть и еще один не очень понятный вопрос. Некоторые ученые считают, что одомашнивание лошади совпадает с началом кочевничества людей. А ведь кочевая жизнь не упрощает, а, напротив, усложняет процесс приручения. Но так или иначе, лошади начали одомашниваться в IV тысячелетии до нашей эры, и процесс этот продолжался, как считает Боголюбский, 5–6 веков. А затем лошадь «двинулась в путь».

Двинулась, конечно, вместе с людьми. Люди назывались индоевропейцами, или ариями. Они были ближайшими родственниками славян и германцев, греков и хеттов, романских народов и других. Долгое время вокруг прародины индоевропейцев велись ожесточенные споры. Сейчас установлено: ею была территория, простиравшаяся от Балкан и Дуная до Урала. Именно здесь проживали различные племена, которые мы называем индоевропейскими. Начали распространяться они по Азии и Северной Африке примерно в начале II тысячелетия до нашей эры — но это, так сказать, массовое переселение. В отдельных случаях некоторые племена индоевропейцев (или какая-то часть племен) переселились, возможно, и гораздо раньше.

Конечно, индоевропейцы переселялись вместе с лошадьми. И, попадая в страны Востока, лошади сравнительно быстро начали занимать одно из ведущих мест среди животных этих стран. Однако тут есть некоторые не вполне проясненные моменты. Так, например, при раскопках на Иранском нагорье, где когда-то было государство Элам, найдены кости домашних лошадей, относящиеся, как определили ученые, к III тысячелетию до новой эры. В Месопотамии найдено изображение всадника, тоже относящееся к этому времени. Наконец, известно, что и хетты использовали лошадей за две тысячи лет до новой эры: найдена хеттская печать, относящаяся именно к этому времени, на которой изображена четверка лошадей, запряженных в повозку. А так как мы теперь знаем, что одомашнивание лошадей происходило в южной Руси (таково, по крайней мере, мнение большинства ученых), то надо полагать, что к хеттам лошадь попала уже одомашненная. И может быть, не во втором тысячелетии попала лошадь на Восток, а гораздо раньше?

На этот счет существуют два предположения. Первое: где-то в этих местах существовало локальное приручение диких лошадей, правда не принявшее столь массового характера, как в Евразии, и не внесшее сколько-нибудь значительный вклад в коневодство, но оставившее по себе память в виде костных остатков и изображений.

Второе: всадник, изображение которого найдено при раскопках в Месопотамии, — пришлый. Не случайно слово «лошадь» на языке шумеров — жителей Месопотамии — означало «осел из чужой страны». (Кстати, в Египте поначалу они тоже назывались ослами с гор или ослами с востока.) Но так или иначе, если лошадь и была в странах Востока до прихода индоевропейцев, то, видимо, была очень редкой. Об этом мы можем судить по дошедшей до нас стоимости лошадей: так, в городе-государстве Мари, находившемся на территории современной Сирии, лошадь стоила столько же, сколько шесть хороших рабов или поле в десять гектаров.

В Индии лошадь появилась вместе с ариями примерно во II тысячелетии до новой эры (во всяком случае, никаких сведений о существовании там лошадей до прихода ариев не имеется). Это же относится и к Египту, где она появилась примерно в то же время, что и в Индии, может быть, немного позже. По одним предположениям, лошади попали туда из Азии, по другим — были завезены племенами гиксосов, живших в долине Нила. Правда, есть сведения, что и до гиксосов египтяне имели лошадей, хотя и немного, видимо, они очень высоко ценились и принадлежали только весьма знатным людям. Кучера считались очень важными лицами, а при дворе ведали лошадьми принцы.

Но пока лошади «завоевывают мир», вернемся назад и попытаемся ответить на вопрос: кто были их прямые предки (или предок)? Без этого история лошади, даже такая краткая, какую мы здесь даем, будет неполной.

До недавнего времени предками лошади считали ее диких родичей — кулана, лошадь Пржевальского и тарпана. Раньше думали, что были и другие предки у домашних лошадей, но потом остановились на трех.

Кулан. А почему бы и нет? Он похож на лошадь во многом. Он красив — стройный, поджарый, мускулистый. Правда, несколько великовата голова, но это его не портит. И уж совсем не мешает мчаться по степям, пустыням, горным тропинкам. (Считают, что кулан — один из самых быстрых среди копытных: может развить скорость до 65 километров в час, а на короткие дистанции — более 70.)

Он неприхотлив: питается сухой травой летом и мерзлой, доставая ее из-под снега, зимой. Это, кстати, типичный признак лошади — даже научное название домашних лошадей — «кабо» — произошло от латинского слова «кабаллус», что значит «копаю».

Он смел. Если убегает, то не от трусости — просто этот способ защиты для него надежный. Но если выхода нет — бесстрашно бросается на врага, пуская в ход зубы и очень крепкие копыта.

Куланы легко уживаются с другими животными и друг с другом — на зиму собираются по нескольку десятков (а когда куланов было много, то, очевидно, собирались в большие стада). Летом бродят небольшими косяками — по 10–20 голов. В косяках порядок полный — вожак строго следит за дисциплиной, особенно следит за поведением молодняка: чтоб не особенно резвились, когда не следует, а главное, чтоб подростки не обижали малышей, которые в косяке находятся на особом, привилегированном, положении.

Кулан действительно очень похож на лошадь. Не случайно же его долго считали предком наших домашних лошадей.

В поведении кулана есть многое, что заставляло ученых считать его прямым предком домашней лошади. (Кстати, это считал и А. Брем.) Однако есть и признаки, отрицающие это. В частности — строение черепа и то, что кулан трудно приручается. И наконец, потомство. От лошади и кулана жеребята появляются. Но эти помеси сами потомства не дают. Так что о выведении какой-то породы или разновидности не может быть и речи.

Кулан отпал. Остались лошадь Пржевальского и тарпан.

Лошадь Пржевальского (названная так в честь известного русского путешественника?. М. Пржевальского, впервые привезшего череп и шкуру этой лошади и подробно рассказавшего о ней) ближе к домашней лошади. Ряд ученых, в том числе и такие крупные, как С. Н. Боголюбский и В. Г. Гептнер, считали, что в происхождении домашних лошадей в той или иной степени участвовали и лошади Пржевальского. Основания для такого мнения имелись: среди предков домашней лошади выделяются два типа — легкий, тонкокостный и более крупный и тяжелый. Считалось, что ко второму типу и имеет отношение лошадь Пржевальского.

Однако советский ученый В. И. Громова — крупнейший знаток истории лошадей — на основании тщательных исследований доказала, что лошадь Пржевальского не имеет отношения к современным лошадям, хотя и является близкой родственницей. Впоследствии это мнение подтвердил и хромосомный анализ: у лошади Пржевальского оказалось 66 пар хромосом, а у домашней — 64.

Остался тарпан. Правда, современные зоологи склонны считать всех диких лошадей, живших в Евразии, представителями одного вида — «тарпаны», а лошадь Пржевальского — лишь азиатский вид того же тарпана. Но обычно все-таки, говоря о тарпанах, имеют в виду диких лошадей, живших в степях Южной и Западной Европы. Тех самых, против которых собирались большие отряды охотников и против поедания мяса которых восставала христианская церковь, тех самых, о которых писал Владимир Мономах в своем «Поучении детям». Водились они в Крыму и в Прибалтике, на Украине и в Поволжье, на Дону и в Приуралье. И всюду их не любили местные жители: тарпаны травили посевы и съедали заготовленное людьми на зиму сено для домашних животных, уводили с собой, отбивая от стада, домашних лошадей. Надо ли говорить, что тарпанов старались уничтожить всеми доступными средствами. Но даже и без этого «тарпан был обречен на гибель самим ходом экономического развития страны», — писал профессор В. Г. Гептнер. Заселялись пустующие земли, распахивались ковыльные степи, и тарпанам уже не оставалось жизненного пространства. Дольше всего тарпаны сохранились в степях Украины. Там они дожили до середины XIX века. Но в 1879 году (по странному совпадению — в том же году, когда была открыта лошадь Пржевальского) погиб последний вольный тарпан.

История «одноглазого тарпана», вошедшего в историю лошадей под таким именем, хорошо документирована, и мы имеем возможность достаточно полно проследить ход событий.

В начале прошлого века в южных степях Украины и в Крыму было еще много тарпанов. Но в 70-х годах они полностью исчезли. И вдруг стало известно, что на землях помещика Александра Дурилина в Рахмановской степи (к северу от Крыма) появился тарпан. Неизвестно, откуда он появился, неизвестно, где скрывался до сих пор и как жил в одиночку (и в одиночку ли?), но факт есть факт: одинокое дикое животное тянулось к своим домашним родичам. Сначала тарпан смотрел на домашних лошадей издали, не решаясь подойти, потом постепенно, если люди были далеко, начал приближаться и даже пасся вместе с табуном домашних лошадей. Однако едва человек приближался — убегал.

Может быть, эта дикая лошадь по натуре своей была недоверчива, может быть, уже имела дело с людьми, может быть, видела истребление своих сородичей охотниками и в ее мозгу прочно соединился человек и смерть воедино — мы не знаем. Но знаем, что почти три года не доверяла людям эта дикая лошадь. Через три года она наконец решилась вместе с другими лошадьми войти в зимний загон. И тут Дурилин совершил непростительную ошибку: видимо решив, что тарпан стал уже прирученным, он распорядился выгнать из загона всех домашних лошадей, а тарпана запереть в загоне. Но тарпан не мог этого вынести — начал вырываться из плена. (Тогда-то и выбил себе глаз.) Однако потом лошадь немного успокоилась. И весной даже родила третьего жеребенка (два других у нее появились раньше). И снова люди совершили ошибку: считая, что она теперь-то уж стала окончательно ручная и не покинет своего жеребенка, ее выпустили на вольный выпас. Но тарпаниха умчалась в степь. Вернулась она через некоторое время, чтоб увести с собой своего жеребенка. Это ей удалось.

Но через некоторое время разнесся слух, что в степи снова появился тарпан. Крестьяне решили поймать его, а заодно испытать своих лошадей. Конечно, это была нечестная игра: отобрали лучших коней и лучших всадников, расставили посты и в непрекращающейся погоне передавали эстафету этой погони друг другу, меняли коней и наездников. Людям хотелось во что бы то ни стало догнать или загнать дикую лошадь. И они «навалились всем миром» на одно животное. Однако, возможно, и это не помогло бы, если бы дикая лошадь не сломала себе ногу. И тут преследователи увидали, что это та самая одноглазая тарпаниха, которая вырвалась из плена Дурилина. Может быть, людям стало стыдно, может быть, у них появилось чувство уважения к свободолюбивому животному, но они попытались спасти тарпана — местный коновал сделал примитивный протез. Это, конечно, не помогло, и лошадь погибла.

Правда на Земле оставался еще один тарпан. Он жил в конюшне И. Н. Шатилова — большого любителя и знатока лошадей вообще и диких в частности.

С неволей этот тарпан смирился, так как был пойман в недельном возрасте.

Своего тарпана Шатилов привез в Петербург, а вскоре привез и второго — в 1862 году в Таврических степях был пойман еще один тарпан. Известный в то время ученый академик И. Брандт, увидав шатиловского тарпана, усомнился, что это дикая лошадь. Мало того — он заявил, что это вовсе не тарпан, а «скверная крестьянская лошаденка». Конечно, последующие исследования доказали, что это действительно был тарпан. Но дело не в этом, а в том, что сомнения Брандта лишний раз подтвердили, насколько тарпан похож на домашнюю лошадь.

Один из тарпанов, привезенных Шатиловым, прожил в зоопарке два года и в конце восьмидесятых годов умер. Считается, что это был последний тарпан на Земле.

Однако имеется свидетельство зоотехника?. П. Леонтовича, который сообщал, что в 1914–1918 годах еще один тарпан жил в имении Дубровка, в Миргородском уезде, Полтавской губернии. Свидетельство Леонтовича не вызывает сомнений, и гибель последнего тарпана, как писал Гептнер, «таким образом, переносится с восьмидесятых годов на 1918–1919 годы».

И тем не менее… Тот, кто бывал в заповеднике Беловежская пуща, мог видеть небольшую, мышастого цвета, с типичной для диких лошадей стоячей гривой лошадку. Тарпана? Да, тарпана! Значит, они сохранились все-таки на Земле? Нет, правильнее будет сказать — «воскресли». Конечно, «воскресли» с помощью людей.

В конце прошлого века в имении панов Замойских был довольно богатый зверинец. Среди прочих животных в нем содержались и тарпаны.

Неизвестно, по каким причинам, но в 1908 году хозяева зверинца решили раздать двадцать тарпанов крестьянам. Видимо, привыкшие к людям, не рвавшиеся уже на свободу, тарпаны быстро приручились и стали хорошими помощниками в крестьянском труде. От этих тарпанов появилось многочисленное потомство, в котором были рассеяны по крупицам признаки диких лошадей. В 1936 году польские ученые решили снова собрать эти признаки воедино и заново создать тарпана. И это им удалось: появились лошади, по всем признакам похожие на своих диких предков, имеющие один из наиболее типичных признаков диких лошадей — стоячую короткую гриву.

«…Ни одно существо не может считаться полностью вымершим, пока его наследственные качества сохраняются в потомках, — писал директор Берлинского зоопарка Лутц Хек, — эти качества умелым скрещиванием с другими видами животных можно попытаться выявить более отчетливо в гибридах такого скрещивания. С помощью современных достижений генетики можно даже полностью восстановить наследственность вымершего животного». Исходя из этих принципов, Лутц Хек и его брат Гейнц — директор Мюнхенского зоопарка — стали вести работу по восстановлению тарпанов почти одновременно с поляками. Много трудностей было на их пути — и не только научных — война, гибель животных в Берлинском зоопарке и другие. И тем не менее успех был достигнут — была восстановлена примитивная дикая лошадь. «Она родилась, когда ни один человек не надеялся ее увидеть. Все случилось, как в волшебной сказке!» — писал Л. Хек.

 

«Возвращение эогиппуса» и появление божества

 

Рассказывая о домашних животных, об их истории, обычно говорят и об их диких предках. Но очень и очень далеких предков, живших миллионы лет назад, как правило, не вспоминают. (И мы не говорили о тех зверях, живших миллионы лет назад, от которых в конечном счете произошли собаки и кошки.) А вот когда говорят о лошади, почему-то вспоминают ее далеких предков. Может быть, потому, что очень уж был интересен этот далекий предок — эогиппус, величиной с небольшую собаку. Или, может быть, очень любопытно узнать, откуда и как у лошади появились копыта, которые, в общем-то, не копыта, а пальцы, точнее, даже один палец на каждой ноге.

История лошади насчитывает шестьдесят миллионов лет. Именно тогда во влажных и густых лесах Америки жил эогиппус (эохиппус, как называют его другие ученые, или хиракотерий, как называют его третьи). Ни ростом, ни аркообразной спиной, ни длинным хвостом этот зверек не напоминал лошадь. И уж конечно, у него не было копыт — были пальцы: по четыре на передних и по три на задних лапах. И зубы у него были совсем иные — приспособленные не для перетирания травы, а для щипания и перетирания листьев молодых побегов.

Анхитерии — потомки эогиппусов — были уже покрупнее, размером с современного пони. У них тоже, конечно, еще не было копыт, но пальцев на каждой ноге было по три. Все предки лошади, возникая в Америке, переселялись в Европу и Азию, так как эти материки некогда были соединены с Америкой. Однако ни в Европе, ни в Азии они не приживались. А в Америке развитие лошадей шло своим чередом.

Двадцать пять миллионов лет назад на планете нашей произошло событие, сильно повлиявшее на ее животный мир: стали появляться безлесные пространства. До этого вся суша была покрыта лесами, и, естественно, животные были приспособлены к жизни в них. Но вот начали появляться безлесные равнины с сухой, достаточно твердой почвой. Так как лесов стало меньше на Земле, то и часть животных вынуждена была поселиться на безлесных пространствах, а поселившись на них, вынуждена была как-то приспосабливаться к новым условиям. «Когда трехпалые анхитерии пошли на большие сухие луга древнего миоцена, то нужны были ноги только для опоры на сухой, твердой, невязкой почве; пошло развитие лошади и преобладание одного пальца…» — писал замечательный русский ученый Владимир Онуфриевич Ковалевский, которому мир обязан знаниями истории современной лошади. Однако это произошло не сразу. Сменилось еще несколько форм предков дикой лошади, пока наконец не появился гиппарион. Это были уже довольно крупные животные, напоминающие, как писал Ковалевский, быстроногих газелей (впрочем, они были разных размеров), и имели уже некоторые признаки лошадей. Однако копыт у гиппарионов еще не было.

Гиппарионы были очень многочисленны. Появились они, как и другие виды, в Америке, а потом, через Аляску и перешеек, который тогда соединял Америку и Евразию, проникли в Европу, Азию и даже Африку. До сих пор не решен вопрос, являются ли гиппарионы прямыми предками лошадей или это боковая ветвь. Но так или иначе они уже были ближе к современным лошадям, чем кто-либо. А примерно пять миллионов лет назад неожиданно появились однопалые лошади — плиогиппусы.

На Земле снова начали меняться природные условия. В саваннах, где в изобилии жили гиппарионы, сильно увлажненная почва, на которой произрастали сочные растения, сменилась сухими степями. Гиппарионы стали вымирать, вытесняемые однопалыми лошадьми, хотя в Восточной Европе, Северной Африке и Центральной Азии они некоторое время еще жили бок о бок. Но однопалая лошадь «победила» — она именно своей «однопалостью» была лучше приспособлена к существованию. И быстро заселила Европу, Азию и Африку. Так, «рядом постепенных перемен мы доходим до однопалой лошади, от форм, опирающихся на землю тремя почти плотными, насквозь костяными цилиндрами, мы переходим к формам, у которых… эти три тонкие плотные цилиндра заменяются одной полою внутри трубкою, то есть самым выгодным приспособлением, сочетавшим легкость и дешевизну питания с большой крепостью», — писал В. О. Ковалевский.

Но все эти изменения происходили с лошадьми в Восточном полушарии.

В Америке тоже были лошади, причем мир их был очень разнообразен — от карликов до великанов, от легковесов до тяжеловесов. И вдруг — это произошло примерно десять тысяч лет назад — все лошади исчезли, вымерли. Почему — непонятно. Но ни в Северной, ни в Южной Америке не осталось ни одной лошади или животного, сколько-нибудь на нее похожего. Однако прошло много-много лет — и эогиппус вернулся в Америку…

Ну нет, конечно, вернулся не эогиппус.

Через много лет в Америку прибыли уже далекие потомки эогиппуса — настоящие, давно одомашненные лошади. И возвращение это было трагическим.

Современная лошадь — гигант по сравнению со своими далекими предками: гиппарионом и совсем крошечным эогиппусом.

В 1519 году Эрнан Кортес — будущий губернатор и правитель Новой Испании (так после завоевания ее европейцами называлась Мексика) — с полутысячным отрядом и 16 лошадьми отправился в поход против многолюдной и процветающей страны. Трудно сказать, на что рассчитывал этот авантюрист — индейцы были многочисленны и хорошо вооружены, они защищали свою родину и готовы были драться не на жизнь, а на смерть. И даже те несколько пушек, которые были у Кортеса, конечно же, не помогли бы ему. Может быть, он рассчитывал на лошадей? Мы этого не знаем. Не объясняет этого нам и Бернальд Диас — «летописец» походов Кортеса. Правда, благодаря Диасу мы знаем, что лошади сыграли в этих походах огромную роль — не случайно он пишет о них постоянно (кстати, описывая подробно каждую лошадь и ее историю). Он же с полной ответственностью заявляет: «Если бы не лошади — мы бы погибли».

И это действительно так. Уже в первом серьезном столкновении, когда во много раз превосходящие силы индейцев готовы были разгромить испанский отряд, появившиеся лошади так напугали наступавших, что они побросали оружие и в панике бросились прочь.

Так было неоднократно — исход боя решали появлявшиеся неожиданно лошади. С помощью нескольких лошадей была без боя взята столица Мексики Теночтитлану (теперешний город Мехико), с помощью лошадей испанцы окончательно покорили индейцев в 1521 году.

Б. Диас объясняет это таким образам: «Никогда еще индейцы не видели лошадей, и показалось им, что конь и всадник — одно существо, могучее и беспощадное».

Действительно, поначалу индейцы именно так и считали. Однако постепенно предводители индейцев начали понимать, что конь — обычное живое существо и смертен, как и все живое. Поэтому не случайно, когда в одном из боев под испанским всадником была убита лошадь, индейцы стремились захватить не самого всадника, который был окружен и легко мог быть взят в плен, а труп лошади. Он нужен им был для «наглядной агитации» — индейцы возили убитую лошадь по ближайшим городам, чтоб показать: это самое обыкновенное, смертное, а не сверхъестественное существо и его нечего бояться.

Однако на этом история лошади в Новом Свете не кончается. Еще не совсем отгремели сражения, еще дымились развалины городов инков и ацтеков, а в тех местах, где когда-то бегали эогиппусы и прыгали гиппарионы, появились полудикие, вернее, одичавшие лошади.

Уже в 1532–1536 годах, во время завоевания Перу испанцами, которыми командовал Франциско Писарро, индейцы не испытывали такого ужаса перед лошадьми. В Северной Америке индейцы научились, пользуясь лассо, стягивать всадников с лошадей. Оставшись без всадников, многие лошади убегали в прерии, в степи Техаса, привыкали к вольной жизни, дичали. Так на просторах Америки появились дикие (точнее, одичавшие) лошади, которые получили название мустангов.

Есть другая версия появления мустангов: в 1539 году большой отряд испанцев высадился на берегу Флориды и двинулся вдоль Миссисипи в глубь страны. Однако, встретив мощное сопротивление индейцев, испанцы вынуждены были бежать на Кубу. Семьдесят уцелевших лошадей они бросили на берегу (всего у этого отряда было триста пятьдесят лошадей, возможно, какие-то лошади были и раньше захвачены индейцами).

Некоторые считают, что именно эти лошади дали начало многочисленным стадам мустангов.

Наконец, еще одна версия. Около 1535 года в Южной Америке испанцы основали поселение, на месте которого впоследствии вырос Буэнос-Айрес. Но тогда завоеватели не выдержали натиска индейцев и им пришлось покинуть форт. Несколько лошадей они вынуждены были бросить. А когда через сорок пять лет, в 1580 году, испанцы вернулись вновь — их встретили огромные табуны диких (одичавших, конечно) лошадей.

Одичавшие лошади в Северной Америке называются мустангами, в Южной — цимарронами. Но суть не в названии — суть в том, что и тех и других начали нещадно уничтожать. Цимарронов, очевидно, сейчас уже полностью уничтожили, хотя еще в прошлом веке их было много в Венесуэле, Аргентине, Колумбии.

Настоящий мустанг — довольно невзрачная и низкорослая лошадка (ее даже прозвали «индейским пони»), а не красавец конь, которого показывают в ковбойских и приключенческих фильмах.

В Северной Америке мустанги пока есть. Вот именно — пока. Они хорошо послужили индейцам, которые научились их приручать и даже вывели небольших, но очень крепких и выносливых лошадок, получивших название «индейские пони». Мустанги хорошо послужили и ковбоям, которые тоже вывели благодаря мустангам быстроходную лошадь — спринтера, способного промчаться четверть мили со скоростью 70 километров в час. (Эту породу так и называют «четверть мили».) Но пришло время, и скотоводы начали постепенно вытеснять мустангов с их пастбищ. Когда мустанги не уходили добровольно, их уничтожали. Потом люди решили, что вообще было бы полезно уничтожить всех диких лошадей. И тогда на них начали устраивать облавы. Мустангов загоняли в резервации, окруженные колючей проволокой, и расстреливали из пулеметов. В других местах подгоняли стада к обрывистому берегу и топили в реке, в третьих местах загоняли в горы и сбрасывали со скал в глубокие пропасти. Но настоящее избиение началось после второй мировой войны. Для борьбы с дикими лошадьми применялись не только новейшее оружие и техника — разрабатывались специальные планы уничтожения этих животных в глобальных масштабах.

Теснимые охотниками, уходили поредевшие косяки мустангов все дальше и дальше в гористые районы запада. День и ночь преследуемые, они становились все более чуткими и осторожными, живя постоянно в опасности, учились прятать и путать свои следы. Но ни крутые горы, ни осторожность, ни хитрость уже не могли спасти мустангов: не имея возможности преследовать лошадей в горах на машинах (а этот «спорт» был широко развит в США), люди бросали против них авиацию.

Самолеты и вертолеты разыскивали с воздуха прячущихся в горах мустангов и, включив специально приспособленные сирены, на бреющем полете начинали преследовать лошадей. Обезумевшие от ужаса животные мчались по крутым склонам, срывались в пропасти, слабые падали замертво, но основной косяк, преследуемый страшным ревом, продолжал двигаться туда, куда умело направляли его летчики.

В конце концов, мустанги оказывались на каком-нибудь заранее намеченном охотниками плато, где ожидали своей очереди другие охотники, прибывшие на грузовых фургонах.

Нет, тут мустангов не убивали — им была уготована другая, более мучительная смерть.

Обессиленных животных загоняли в фургоны, точнее, набивали ими фургоны до отказа и отправляли на скотобойни.

У истребителей мустангов были свои резоны: во-первых, мустанги, как считали скотоводы, вытаптывают пастбища и поедают траву, предназначаемую для скота (хотя в горах, куда загнали мустангов, скот не пасли), а во-вторых, из мяса и костей мустангов предприимчивые дельцы научились делать удобрения! Поэтому в фургоны набивали столько лошадей, что они там даже пошевелиться не могли. Но это, конечно, никого не беспокоило — не об удобствах же увозимых на смерть животных думать! И не беда, если в дороге погибнут несколько лошадей…

Однако эта беспечность и подвела современных «ковбоев».

Однажды некая миссис Вилья Джонсон ехала в автомобиле по дороге вслед за грузовым фургоном. Ее внимание привлекла кровь, которая лилась из закрытой машины. Отважная миссис потребовала остановить фургон и, несмотря на недовольство сопровождающих его, заставила открыть дверцу. Она увидела десятки прижатых друг к другу, измученных животных, а на полу — затоптанного крошечного жеребенка.

С этого дня Вилья Джонсон начала борьбу за спасение мустангов, которая длилась больше двадцати лет.

Американское правительство было равнодушно к уничтожению мустангов. Его не беспокоило, что уже не сотни, не десятки тысяч, а всего девять тысяч диких лошадей осталось в Америке. Да, собственно, о чем беспокоиться? Настоящих ковбоев уже нет, индейцы загнаны в резервации — кому нужны дикие лошади? А так — хоть какая-то польза: удобрения!

Властям было безразлично, что мустангов уничтожали самыми варварскими и мучительными способами: устраивали облавы весной, когда животные еще слабы после зимовки и не могут спастись бегством от своих преследователей, когда они, загнанные, быстро теряли силы. В результате охотники часто выгоняли на плато или в долину слишком много мустангов — фургоны не в состоянии были увезти всех. В таких случаях охотники ловили мустангов, стягивали им ноздри проволокой и отпускали. Но животные не могли уйти далеко: особенность дыхания лошади состоит в том, что дышит она только через ноздри. Когда мустангам стягивали ноздри проволокой, то из-за недостатка воздуха они быстро слабели, и охотникам, возвращавшимся за следующей партией, разыскивать, а тем более преследовать полузадохнувшихся мустангов уже не приходилось.

Конечно, мустангов не кормили и в пути и на мясоперерабатывающих комбинатах: предприимчивые американцы быстро сообразили, что гораздо выгоднее хранить мясо не в холодильниках, а в «живом виде» — держать мустангов в загонах и забивать по мере надобности. А надобность могла возникнуть и через неделю, и через десять дней. И все это время животных не кормили. Ну что за беда, если и падут от голода некоторые? Ведь удобрение можно делать и из павших.

Чтоб узнать все это, Вилье Джонсон не потребовалось много времени и сил: «охотники» и их хозяева и не скрывали своих методов. Не испугались они и тогда, когда все это стало известно американской общественности. И они оказались правы: власти по-прежнему оставались равнодушными к судьбе мустангов.

Правда, в 1 959 году был издан закон, запрещающий охоту на мустангов с автомобилей. Но о вертолетах и самолетах ничего не было сказано. А ведь именно они-то и были основным оружием охотников на диких лошадей — в грузовых фургонах мустангов только перевозили. Истребление продолжалось.

И тогда подали в защиту лошадей свой голос американские мальчишки. Наверное, и они смотрели фильмы о гангстерах и читали комиксы, наверное, и они были вооружены автоматическими игрушечными пистолетами, которые мало чем отличались по виду от настоящих. И может быть, любимыми героями многих из этих мальчишек были лихие гангстеры или сыщики. Но любовь к животным — видимо, какое-то еще не познанное учеными чувство — восторжествовало над всем.

В США это движение называли «бунтом детей», хотя скорее можно было бы назвать его «голосом разума».

Дети Америки встали на защиту мустангов. Они не издавали законов, они не могли запретить охотникам использовать самолеты и вертолеты, автофургоны и автоматическое оружие. У них было другое средство: они засыпали сенатора Генри Джонсона (всего лишь однофамильца отважной миссис Вильи) письмами и рисунками, они организовывали в городах демонстрации, они рисовали плакаты и оклеивали ими автомашины. «Спасите мустангов!» — требовали дети. «Спасите диких лошадей!» — кричали плакаты во многих городах страны. И взрослые не выдержали. Сенатор вынужден был разработать законопроект, запрещающий уничтожение мустангов, предусматривающий размещение диких лошадей в резервациях. От имени тысяч мальчишек и девчонок (впервые в истории США!) перед комиссией американского конгресса выступил одиннадцатилетний инициатор движения в защиту мустангов Грегори Гьюд. Он потребовал утверждения закона. И закон был принят.

Сейчас в США мустанги охраняются даже на частных землях. Нарушителю закона грозит большой штраф и тюремное заключение. И все-таки браконьеры орудуют, и мустангов становится все меньше и меньше. И может так случиться, что и эта лошадь исчезнет навсегда в Америке, как исчезли некогда ее далекие предки.

Такова история «возвращения эогиппуса». Впрочем, было и еще кое-что, связанное с этим возвращением, — у индейцев появилось новое божество.

У индейцев — мы об этом уже много говорили в предыдущих книгах — существовала (очевидно, существует и теперь) вера в животных-предков — тотемизм. Тотемизм возник давно, задолго до появления в Западном полушарии лошадей, поэтому животные-предки у индейцев были исконно американские: бизоны, вороны, кондоры и так далее. Но как можно было пройти мимо лошади?

Да, поначалу она устрашала. Но умные и проницательные индейцы скоро поняли, какое это великолепное и благородное животное. И очень скоро включили его в круг почитаемых животных. Некоторые племена все-таки сделали его своим тотемом, стали называть себя «люди-кони» и очень удачно исполнять «пляски коня», прекрасно подражая движениям этого животного.

У других племен лошадь сделалась духом-покровителем, она стала покровителем так называемых тайных союзов — обществ, создаваемых индейцами для охраны родовых и племенных традиций. Союзы часто назывались именами животных, и среди них было немало «союзов коня».

Любопытное братство знахарей-врачевателей и ветеринаров существовало среди племен индейцев, живших на равнинах Америки. Их покровителем был конь. Он якобы являлся во сне посвященному в этот союз и обучал его искусству врачевания, рассказывал о целебных травах, учил магической «пляске коня».

Кочевые индейские племена поклонялись лошадям и хоронили их вместе с покойниками — приносили лошадей в жертву богам, причем лошадей перед этим украшали перьями, надевали на них лучшую сбрую или упряжь.

Культ лошади был и у южноамериканских индейцев. Ему предшествовал трагикомический случай, связанный с завоеванием испанцами материка.

Во время одного из походов любимый конь Кортеса серьезно повредил себе ногу. Предводитель испанцев оставил его в городе Тайясале на попечение правителя города, взяв с него клятвенное обещание, что о коне будут заботиться и оберегать его.

Индейцы сдержали слово: лошади отвели самое лучшее в городе помещение — роскошный храм и стали ее усиленно кормить и ублажать. Но так как индейцы лошадей не знали, но считали их знатными особами, то, естественно, засыпали храм благоухающими цветами, а саму лошадь стали кормить отборным мясом. В результате такой заботы конь умер от голода.

Испуганный правитель города приказал изготовить из камня копию лошади и вымаливать у нее прощение. Лошадь была изготовлена и получила имя Цимин Чак, что означало «Громовой Тапир» (тапиров индейцы хорошо знали, но конского ржания никогда не слышали, поэтому решили, что гром вызывается ржанием этого необычного животного).

С тех пор уже прошло более четырех веков, уже забыта история «рождения» этого божества, но многие племена индейцев продолжают поклоняться лошади, точнее, Цимин Чаку, которого считают вторым по значению богом после бога дождя.

Однако, конечно же, не в Америке начался культ лошади — здесь мы просто упомянули о нем, поскольку это связано с «возвращением лошади» в Америку и появлением у индейцев новых божеств. А началось почитание лошади задолго до того, как была открыта Америка, и совсем в другом месте.

Первые сведения о культе лошади относятся к концу IV или началу III тысячелетия до нашей эры. На правом берегу Днепра, недалеко от Кременчуга, было обнаружено первое, как считается, поселение древних коневодов.

Издавна в этих местах жили люди — носители так называемой ямной культуры. (Своих покойников они хоронили в глубоких ямах под курганами — отсюда и термин в археологии.) Носители ямной культуры были первыми в мире коневодами — наряду с крупным и мелким рогатым скотом они выращивали коней, используя мясо и молоко кобылиц. В стадах этих племен лошади иногда составляли шестьдесят, а то и восемьдесят процентов. И естественно, что лошадь занимала в жизни людей большое место, и естественно, что она почиталась. И вот в одном из поселений древних коневодов было найдено самое древнее ритуальное захоронение коня.

Со временем коня начинают почитать все больше и больше — он становится воплощением богов и вместе с тем покровителем вождей, символом их могущества. Кони дают вождям физическую силу и способность возрождаться после смерти. И не случайно, конечно, в могилах (ямах) вождей находят каменные скипетры с головами коня — символа власти умершего.

Поклонялись коню и скифские народы — с лошадьми у скифов были связаны многие обряды, в частности — жертвоприношение.

Всюду, где были лошади, — всюду им поклонялись. Всюду, где они появлялись, — сразу занимали почетное (если не ведущее) место среди богов. Так, появившись, например, в Индии, конь сразу же превратился в нескольких небесных богов.

Поклонение коням, признание их божественности было свойственно если не всем, то почти всем народам Востока. Есть косвенные доказательства того, что ассирийцы — жители древнего государства, находящегося на территории теперешнего Ирана, содержали даже священных лошадей в парках при храмах и поклонялись им.

Но особенно почитались на Востоке белые кони. А среди них так называемые нисейские — высокие, сильные, элегантные. Этих коней, которых разводили в некоторых районах Ирана и Средней Азии, иранцы считали непосредственной собственностью богов. На земле же единственным владельцем их мог быть царь, ибо эти кони были одним из семи его сокровищ. И не случайно, когда Ксеркс I возглавил поход персов в Грецию, впереди его войска шли десять священных белых лошадей. Затем ехала колесница, запряженная белыми лошадьми, — пустая, так как теоретически она предназначалась для бога, и только потом — Ксеркс в колеснице, опять-таки запряженной белой лошадью. Правда, все это не помогло — греки тогда разгромили персов. Но почитание белой лошади от этого не стало меньше. Желание обладать такими лошадьми было столь велико, что из-за них нередко начинались войны: известно, что китайские императоры не раз затевали походы «на запад» — в Среднюю Азию, — чтоб увести «небесных лошадей», ибо, как считалось в древнем мире, они давали бессмертие императору и могущество державе, которой он правил.

Кстати, с белым конем связано немало ритуалов и поверий и у других народов. Например, в Японии при храмах держали белых лошадей, которые принимали участие в религиозных обрядах.

У древних германцев тоже были священные белые лошади. Но германцы держали их не в храмах, а в конюшнях, так как верили, что эти лошади могут отогнать злых духов — они имеют такую власть, поскольку являются представителями богов на земле. (По другим данным, белые лошади у германцев были посвящены богам и являлись их собственностью.)

Священные, или посвященные богам, белые лошади были и у славян. В языческом святилище Арконе, находившемся в Балтийском море на острове Рюген, жил белый конь, на котором никто не должен был ездить, потому что он принадлежал богу Святовиту.

Но, пожалуй, один из самых ярких культов лошади был в Древней Греции.

Греки узнали лошадей, видимо, раньше, чем арабы, и заслугу их приручения и одомашнивания, как, впрочем, и других животных, ставших служить человеку, они приписывали Прометею. Но, видимо, еще до возникновения мифа о Прометее греки почитали богиню плодородия, которая представлялась им в облике кобылицы. В древней Трое на торжествах в честь божества грозы вокруг города возили огромное изображение лошади — воплощение этого бога. Видимо, этот обряд и послужил основанием для создания мифа о «троянском коне».

Несколько позже лошадь в Греции «перешла» к одному из главных богов — богу моря Посейдону.

Конечно, странно, что сухопутное животное посвящено богу вод, однако греки считали: лошади — морского происхождения. Доказательства налицо: во-первых, бег лошадиных табунов очень похож на стремительный бег волн; во-вторых, лошадь, как известно, предпочитает луга с сочной травой, то есть более влажные (опять же — вода!); в-третьих, — и это «доподлинно» было известно грекам — бог Посейдон имел еще имя Гиппий, то есть конный, и получил он ее за то, что разъезжал на четверке запряженных в колесницу коней с рыбьими хвостами. Вот почему Посейдон считался покровителем коней и коневодства, и именно к нему, как утверждает легенда, и обратился юноша Пелоп. Юноша очень хотел жениться на красавице Гипподамии, но для того чтоб получить на это право, нужно было стать победителем в состязании колесниц.

Посейдон посочувствовал юноше — подарил ему золотую колесницу и крылатых коней. Тот, конечно, выиграл состязание, и в честь этого события, как утверждают греки, был сооружен в Олимпии гипподром (ипподром) — «место бега лошадей».

О лошадях-богах, об участии лошадей в различных перипетиях Олимпа и его обитателей, о важной роли этих животных греки сложили немало легенд. Можно вспомнить и крылатого коня Пегаса, и человеко-коней — кентавров. Не ушли кони из мифологии и позже, когда богов уже начали представлять в человеческом облике: они обязательно были посвящены какому-нибудь богу и являлись его спутниками или помощниками.

На Большом театре в Москве — колесница, которую мчат четыре коня. В колеснице — покровитель искусств бог Аполлон. Подобные квадриги можно было видеть на многих театрах. И не случайно: Аполлон — покровитель театра, а лошади — животные Аполлона.

В Греции разъезжал на лошадях сам Зевс (они тоже были посвящены ему), а в Риме — сам Юпитер!

Впрочем, боги (самые главные, конечно) вообще разъезжали на колесницах, запряженных лошадьми. И не только древнегреческие боги, но и древнеиндийские — Индра и Варуна. Кстати, в «Ригведе» (первом, дошедшем до нас памятнике индийской литературы, относящемся к X веку до новой эры) солнце называется «быстроконным», а лучи его сравниваются с развевающимися гривами коней.

Именно с грохочущих колесниц мечут огненные стрелы (молнии) хеттский Пирва и иранский Веретраген, литовский Перукунас и славянский Перун.

Священный конь. Бронзовая статуэтка. Древняя Индия.

Потом, когда вместо Перуна появился Илья Пророк, он тоже продолжал разъезжать, грохотать на колесницах. И он, и его лошади, естественно, были почитаемы на Руси, хотя тут, кстати, долгое время не знали слова «лошадь». Воины князя Игоря, во всяком случае, очень удивились бы, узнав, что они едут на лошадях. В русский язык слово «лошадь» пришло поздно, лет 700–800 назад, из тюркских языков: конь в тюркских языках — «алаш». У славян сначала отпала буква «а», а затем «лаш» превратилось в «лошадь».

Лошадь в России — символ всего доброго и самого важного. У нее здесь были даже свои святые покровители — Фрол и Лавр.

У многих народов лошадь считалась символом плодородия. И этот символ надолго пережил религию. Уже давно забыты легенды и предания, уже никто не помнит о богах плодородия — их заменила агрономия, а на русских вышивках или кружевах часто можно видеть женщину, держащую под уздцы двух лошадок. А чтоб не было сомнения, что это именно богиня плодородия (в общем-то, какая нам разница — были бы красиво вышитые полотенца и кружева, но традиция есть традиция), рядом с ней (или даже вместо нее иногда) вышивается дерево — символ плодородия (обычно это елочка, дерево, видимо, наиболее удобное для вышивания и опознания), а над всей этой композицией — крест или ромб как символ солнца.

Ну, уж если на то пошло — как не вспомнить подкову, приносящую счастье нашедшему ее? Наивное, но милое суеверие!

Лошадь в той или иной степени была почитаема у всех народов, знавших ее. И конечно, не случайно. Ибо роль и значение ее в жизни людей переоценить просто невозможно!

 

Просто лошадь

 

Знаменитый французский философ д’Аламбер возмущался ученым, который написал: «Благороднейшее изо всех приобретений человека было сие животное, гордое, пылкое и проч.». Философ удивлялся — почему просто не сказать: лошадь?

Александр Сергеевич Пушкин, приводя этот пример в одной из своих статей, пишет: «Признаюсь, я почти согласен с его мнением» (то есть с мнением д’Аламбера).

Ученый, которым возмущался д’Аламбер, был знаменитый французский натуралист Бюффон. Бюффон любил и умел писать красиво. Красиво он писал о многих животных. А уж о лошади-то как не писать красиво? Да один ли Бюффон писал о лошади так?

Уже на заре коневодства люди стали воспевать, превозносить лошадей. В одной из арабских рукописей, относящихся к IV веку новой эры, было сказано: «Не говори, что это мой конь, скажи, что это мой сын. Он бежит быстрее бури, быстрее взгляда. Он чист, как золото… В темноте разглядит он волосок; он может настигнуть газель, он говорит орлу: „Я мчусь, как ты…“ Он так легок, что мог бы танцевать на груди твоей любимой, не тяготя ее. Бег его так ровен и покоен, что на всем скаку на спине его ты можешь выпить чашку кофе, не пролив ни капли…» А сколько прекрасных слов сказано в поэмах Гомера о лошадях?!

Во все века, во все эпохи воспевали лошадей — их стать, их внешность, их силу, быстроту, изящество, ум, нрав. Сколько книг и поэм посвящено лошадям — сказать просто невозможно, сколько замечательных писателей вкладывали душу и весь свой талант в описание лошадей — тоже трудно перечислить. Библиотека не научной (это само собой), а художественной литературы, если собрать все, что написано о лошадях, была бы колоссальной. И все самое лучшее, что сказано о лошадях, — все правда, все самые красивые слова, обращенные к лошадям или отнесенные к ним, — все правильно.

И все-таки «просто лошадь»… Да, просто лошадь, потому что она сама по себе не нуждается ни в каких красивых словах, ни в каких пышных эпитетах.

Могут возразить: но ведь далеко не все лошади «гордые и пылкие», есть и невзрачные, коротконогие или толстобрюхие, флегматичные и понурые… Да, есть. И были всегда. Всегда были лошади-аристократы и лошади-плебеи. И тем не менее это были лошади, которые сыграли в жизни человеческого рода огромную роль.

Дальше мы будем говорить о боевых колесницах, которые возили лошади, и о всадниках, о том, что благодаря лошадям в битвах решались судьбы народов и государств, будем говорить о чемпионах и рекордсменах, героях ипподромов. Но при этом мне хочется, чтобы все время помнили: лошади, участвовавшие в сражениях или жившие в роскошных конюшнях, — лишь часть лошадиного племени. Другие — и их было, наверное, не меньше — в это время тащили плуг или соху, везли скрипучие телеги или розвальни. Это были те самые неказистые лошаденки, на которых воины и не посмотрели бы, но без которых уже вряд ли могли бы существовать и сами воины, и страны, и государства, которые они покоряли или защищали. Не случайно же у В. Даля в «Толковом словаре живого великорусского языка» приведено около 200 пословиц и поговорок, связанных с лошадью. Наверное, подобное отношение к лошадям и у многих других народов.

А вспомним любимое заклинание, знакомое нам еще с детства: «Сивка-бурка, вещий каурка, стань передо мной, как лист перед травой». Здесь сконцентрировано все: и «вещая» (знающая будущее, мудрая, умная), и готовая по первому приказу человека появиться перед ним (в сказках после этого заклинания лошадь обязательно появляется), и всемогущая, потому что, появившись, выполняет любое желание человека. И очень часто спасает его.

И ведь все это — и пословицы и заклинания — родилось в народе, где были лошади-кормильцы (потеря такого кормильца часто была равносильна смерти!), отнюдь не гордые и пылкие, а тихие, работящие, часто не досыта кормленные, но всегда безропотно работающие, работающие до полного изнеможения, если требовалось.

Нет нужды перечислять достоинства лошадей — «просто лошадей» — и говорить, как они важны. И не имеет, конечно, смысла противопоставлять одних лошадей другим. Просто надо всегда помнить (и читая дальнейшие страницы этой книги), что лошадь — второе после собаки (а в ряде случаев — и первое) животное — самый верный друг человека, самый близкий наш сосед по планете.

И если тебе когда-нибудь случится протянуть лошади кусочек сахара или корку посоленного хлеба, посмотри в ее удивительно умные и добрые, глубокие и прекрасные глаза. А когда ты почувствуешь прикосновение к своей ладони ее мягких, осторожных, ласковых губ, увидишь, как она благодарно кивнет тебе головой, — сердце твое обязательно забьется учащенно. Может быть, мысленно ты будешь подыскивать самые прекрасные слова для этого животного. Подыскивай, найди, если хочешь, произнеси их вслух, скажи их лошади. Но можешь и не говорить. А только знай: какой бы ни была лошадь внешне — это все равно и гордое, и пылкое, и умное, и прекрасное, и преданное, и работящее, и смелое, и сильное животное. Это просто лошадь!